Светлана Нисилевич: Наши предприятия очень развивались. Должна сказать, что мы доразвились до такого момента, что у меня на предприятии не было человека, который нуждался бы в жилье и не получил его. Это было за наш счет, а не за счет города. Мы сами участвовали в жилищном строительстве. Людям давали квартиру, и у нас практически не было очереди. Такое маленькое предприятие, как наше – мы дали людям порядка 25 квартир.

Леонид Штекель: У вас не было государственного заказа. Кто и как искал заказы? Кто налаживал связи с театрами?

С.Н.: Тогда на Украине, точнее, в Союзе, была такая тенденция: ИТРовцев должно быть почти столько же, сколько рабочих, для того, чтобы работала творческая мысль. У нас было 125 человек рабочих, и 21 человек ИТРовцев. Это немного, но люди были заняты своим делом. А так как предприятие работало исключительно на своих собственных «соках», не получало госзаказов и продукция не шла на склад, то каждый имел очень большую нагрузку. Но зато ставки мы определяли сами. Почти все работали на максимуме. У нас работали технологи, конструкторы, художники театральные… Мы писали письма в управление культуры, оценивали примерную стоимость заказа, потому что знали расценки других комбинатов. И 21 человека нам хватало. В основном люди имели 2-3 нагрузки. Кроме того, мы рыскали за заказами по всему Советскому Союзу. Этим занималась группа людей. У нас была группа снабжения и сбыта товаров. Начальник сбыта писал повсюду письма. Наша продукция была востребована, она была очень сложной…

Это так говорится: костюм Деда Мороза. Однажды я сделала костюм Деда Мороза, зная совершенно четко, что снежинки имеют 6 концов – иначе не бывает, и когда вы видите снежинку о 7, 8, 9, 10 концах, это «неправильные пчелы». Мы имели заказ от «Одесфото» на 20 костюмов. И вот мы делаем костюмы со снежинками, у них острые концы, и все в порядке. Когда эти Деды Морозы ходили по городу, их фотографировали операторы, помещали фотографии в газетах. Но на фото зазубринок видно не было. И вдруг в какой-то газете, чуть ли не в «Вечерней Одессе» – Дед Мороз в шестиконечных звездах!

Я сижу у себя в кабинете, счастлива, что мы сделали заказ вовремя, что Новый год прошел, и вдруг меня вызывают в горком партии. Второй секретарь горкома мне говорит: «Вы сделали сионистских Дедов Морозов! Сколько их вышло?» «Каких сионистских? О чем речь?» «С шестиконечными звездами!» Я вызываю художников, они приносят великолепный костюм с нормальными снежинками. Я беру этот костюм, иду в горком партии – нормальный Дед Мороз. Хорошо, что у нас был умный секретарь горкома, ныне покойный, он мне говорит: «Так, дорогая моя, езжай по городу и вставляй всем Дедам Морозам еще один конец!»

Представляете, приезжаю я в «Одесфото» и говорю, что мне нужно собрать всех Дедов Морозов! Они мне – ты что, с ума сошла? Тогда мы взяли целую группу художников, ездили с ними по всему городу, вылавливали этих Дедов Морозов и исправляли им снежинки. Один Дед Мороз у нас куда-то пропал. Так по сегодняшний день и ходит без 7-го конца.

Нужно было быть очень осторожными и очень внимательными. Был у нас один большой заказ: великолепный хор из Ханты-Мансийска – бархатные платья, впереди – парчовые вставки с рисунками. Наша художница взяла, как обычно, сделала русский орнамент. Какая разница – Россия и есть Россия.

Когда они получили 60 этих шикарных платьев, они упали в обморок: тот орнамент, который мы сделали, у них назывался «заячьи уши», а должен был быть, к примеру, «любовь и слава». И нам эти платья прислали назад, чтобы мы вставили другой орнамент.

Много всего было, но в принципе, наши костюмы всегда были востребованы, и мы занимали первые места на многих выставках. Когда ко мне приехали американцы, они упали в обморок от дешевизны нашего труда, от дешевизны самого костюма. Они сказали мне, что если, допустим, шикарное платье принцессы стоило у нас 100 долларов, то в Голливуде такое платье может стоить 10-15-20 тысяч долларов. На что мы очень поразились: сколько же тогда должен получить мастер, художник, швея за разработку этого костюма?

Когда меня пригласили в Америку, я привезла туда эту нашу работу. Они повезли меня в мастерские Голливуда. Там есть выставочный зал с архивными работами. Мы выставили в большом зале наше платье. Весь Голливуд сбежался смотреть на эту работу! И когда объясняли, сколько оно стоит, все хотели его купить. И я поняла, что не должна его продавать, и привезла его назад!

Я стала директором предприятия, мы его развили, и уже к концу 80-х годов это было прекрасное предприятие, оно было прогрессивным, и была тенденция к расширению. На волне конверсии к нам приехали американцы. Мы работали тогда с Гурвицем, Эдуард Иосифович был тогда председателем кооператива «Экополис», которому я дала здесь помещение, он работал на нашей территории. Американцам понравилось наше предприятие, и они его взяли под свое крыло. Они несколько раз у меня были, и предложили мне поехать в Америку. Они оплатили мне проезд до Лос-Анджелеса, это была инициатива двух миллионеров или миллиардеров – не помню, тогда они мне казались недосягаемыми. Один из них работал с Лужковым по Москве. Передо мной там был Лужков, потом они принимали меня вместе с переводчиком, они нам оплатили проезд до Лос-Анджелеса, мы везли туда образцы своих товаров. После этого он на своем горбу притащил сюда несколько швейных машин. У него помутнение в голове было оттого, что мы можем работать ни на чем и создавать такие прекрасные вещи. Я у одного миллионера жила две недели, у второго, и они меня возили на свои предприятия. Я, конечно, была потрясена. Стояла фабрика – здание, совершенно неказистое снаружи (у нас все было с точностью до наоборот). Но оно было нашпиговано таким современным оборудованием! Они шили детские вещи. Мне было очень обидно за то, что мы, зарабатывая деньги, не имели права вкладывать эти деньги в оборудование, а все должны были отдавать Киеву.

За что я им благодарна – они мне подарили 100 (!) моделей детской одежды с разработкой: лекала, технологию, образцы этих изделий – все! Образцы у меня есть до сих пор.

Когда я вернулась сюда, мы уже были кооперативным предприятием, и я открыла две длинные хорошие линии по запуску этих изделий. Когда мы их запустили, они у нас улетали. Конечно, наши ткани немного отличались от тех, но в принципе это были очень хорошие изделия, очень качественные и хорошо сконструированные.

Мы начали подниматься на ноги, и предприятие стало работать.

Л.Ш.: Если Вы не против, расскажите об истории ваших взаимоотношений с Гурвицем в 90-е годы.

С.Н.: Именно те годы? С Эдуардом Иосифовичем нас связывают удивительные взаимоотношения. Удивительные потому, что они немножко мистические. Дело в том, что я по натуре очень свободолюбивый человек. Для меня внутренняя свобода – это все. У нас нет независимых людей, мы все зависим друг от друга, от семьи. Но я должна принимать самостоятельные решения и быть свободной.

Мой кооператив был первым в городе. О нем пошла хорошая молва. Не то что первый в городе – были и до этого кооперативы, но я на базе государственного или общественного предприятия сделала кооператив в порядке эксперимента. Он так и называется по сей день «Экспериментально-творческое предприятие». Мне на него дали согласие и профсоюзная организация, и горком партии, и Киев. Сделали эксперимент, и он пошел.

Когда я это сделала, была в очень хороших отношениях с Фаером (он тогда был в Украинском театре, мы были друзьями. Я дружила со всеми театрами, была и членом правления Союза театральных деятелей. Я их спонсировала, помогала им, и меня все знали. Пришел ко мне Гарик с очень симпатичным, высоким нескладным человеком, и сказал: «Знакомьтесь, это мой друг, Эдуард Иосифович Гурвиц. Мы хотим сделать свой кооператив, но нам не дают разрешения». Вернее, тогда нужны были два учредителя, причем не частные лица, а организации. Но кооператив не мог быть учредителем другого кооператива. Поэтому я растерялась немножко и попросила свою приятельницу Иру Кузнецову – она была директором Дома актера, дружила с Борисом Федоровичем Деревянко. Я тоже была с Деревянко в очень хороших отношениях. Мы позвонили и начали его просить. Он из всей этой братии тогда был наиболее прогрессивным человеком. Мы его уговорили дать крышу рождающемуся кооперативу. Он спрашивает: «Кто они и что они?» «Кооператив разноплановый, но это строители» «Присылайте ко мне. Если они сделают мне красивый предбанник, я им дам». Ребята пошли туда. Что они сделали – я не знаю,но он был очень доволен. Гарик что-то нафантазировал, они сделали ему очень красивый вход, и он дал им учредительство. Так что первоначальный учредитель их кооператива – «Вечерняя Одесса».

Дальше у нас по-всякому с Деревянко отношения складывались, были всякие сложности… Потом встал вопрос с помещением. Город помещения им не давал. Мало того, что за помещение надо было платить. Кооперативы все ненавидели лютой ненавистью, считали, что это спекулянтские организации, воры, никто и ничто. У меня были подвальные помещения, я им отдала. Они их сами отремонтировали, сами сделали и развили свою деятельность параллельно с нами.

Должна сказать, что Эдуард Иосифович был хорошим предпринимателем. Он сразу стал многоплановым: и строительством занимался, и какими-то красками, и тем, и другим… Вот это настоящее предпринимательство в рамках того, что они тогда видели.

Предвыборная кампания в Верховный Совет СССР. Деревянко обратился ко мне и Гурвицу с просьбой поддержать его в этой кампании. Какие силы были брошены на его поддержку! Я имею в виду, наши личные силы. Наши люди расклеивали повсюду его прокламации, мы везде бегали… Мы делали новые выборы – выборы на альтернативной основе. Помню, у него был сильный соперник – молодой, но очень мощный. Но мы – практически мы с Гурвицем – сделали гораздо более мощную предвыборную программу, и Деревянко избирается депутатом Верховного Совета.

Далее – 89-й год, выборы в местные советы на альтернативной основе. Тогда можно было быть депутатом двух советов. Гурвиц попадает в районный совет и в городской. Потом началась программа Симоненко. Он пришел ко мне и просил поддержать его, и мы вместе с Гурвицем и с Гариком Фаером сделали все, чтобы Симоненко попал в городской совет. Там, в городском совете, мы делали все, чтобы он стал мэром города. Из них Симоненко мне казался предпочтительней всех. Понимаете, он был одесситом. Меня это очень подкупало. При всей своей «коммуняцкости» он был одесситом, спортсменом, он знал моего брата, Семена Трестина, он очень хорошо отнесся к созданию нашего кооператива. В нем проявлялись такие прорывы из коммунистического прошлого в будущее! Благодаря таким людям мы и перешли к новым рыночным отношениям. Их тоже держали за руки, за ноги.

Получилось так, что я, Симоненко и Гурвиц стали депутатами горсовета. И в рамках депутатской нашей деятельности мы сделали все, чтобы Симоненко стал мэром. Тогда мэр избирался внутри депутатского корпуса. Хоть там моментально против него начались такие козни!

Л.Ш.: А чем им не подходил Симоненко?

С.Н.: К нему были претензии за кооперативы, за перекраску Пушкинской… Передел сознания еще не повлек передела собственности, он только начинался. Представляете, народ меня избрал, а депутатский корпус не хотел утвердить мое избрание! Представляете мое положение? Там был Сеня Печерский, другие – совершенно молодые ребята, и они бегали и всем говорили: «Это кооперативщица, ее нельзя принимать». Сеня был такой совок – вы себе не представляете. Мне было очень обидно: я прошла очень жесткий отбор, и нигде не скрывала, что я предприниматель. Наоборот, я это выставляла, и люди за меня проголосовали. И после всего меня не утверждают! Встал Борис Давидович Литвак. Он сказал, что я – сестра Семена Трестина, и сразу переменилось ко мне отношение. Семена Трестина знали все. Это меня никто не знал – пришла какая-то спекулянтка. Тот же Сеня Печерский, оказывается, боксом занимался. И за меня проголосовали. Но мне было очень не по себе.

Когда я стала депутатом, передо мной сидело 250 депутатов – советских директоров. Нас было только двое предпринимателей – я и Гурвиц. Все остальные – секретари обкомов, горкомов, облисполкомов, инструктора районных, городских, областных советов, директора заводов и школ, и рабочий класс. И мы – два предпринимателя. И конечно, когда мы выходили на трибуну и начинали что-то говорить… В основном я, потому что Э.И. уже выбрали председателем Жовтневого совета, и он смотрел как бы уже свысока, потому что у него основная работа была там, в районе. В основном я выступала там как предприниматель. Сначала меня там затюкивали. Когда я вышла и сказала: «Знаете, из-за того, что мы не принимаем законы, которые дают людям свободу выбора, свободу труда, из-за этого очень многие уезжают. Скудеет наш генофонд!» На что мне, как сейчас помню, ректор Водного института г-н Воробьев сказал: «Пусть уезжают! Чем больше уедет, тем лучше». Я говорю – уезжают же не дураки. Он: «Нет, дураки!». Я ему говорю: «Нет, дураки – это те, кто здесь остаются. Потому что мы должны сквозь толщу вас проходить».

И буквально через два года половина этих людей уже стала предпринимателями. И тот же Воробьев относился ко мне совершенно иначе. Он говорил: «Я пересмотрел свою позицию, вы были во многом правы». Мне пришлось очень тяжело, но я благодарна людям, которые тогда со мной сидели. Больше половины тогдашнего корпуса – сегодня мои друзья. Это были великолепные люди! Но мы же росли в других условиях. Нам же никто не говорил, что в мире существуют и другие взаимоотношения. Нам никто не говорил, что иметь частную собственность – это хорошо. Все говорили, что хорошо быть бедным и плохо быть богатым. Сознание менялось.

Дальше с Гурвицем у нас складывались совершенно великолепные отношения. Что меня сразу подкупило, – в его кабинете вместо портрета Горбачева висел портрет Брежнева. Я как дочь репрессированных родителей была потрясена этим. Первое, что он сделал – повесил портрет Сахарова. Второе – он поддерживал все наши инициативы, которые проходили в рамках становления предпринимательства. Третье – я могу сказать совершенно четко, что сделала все, чтобы Жовтневый район сделать экспериментальным в нашем городе. Я приложила все усилия, уговорила Симоненко… Я работала в комиссии по экономической реформе, и комиссия приняла это предложение. Мы прошли через все комиссии, которые сопротивлялись кто как мог. Но мы это сделали.

Мы развязали Гурвицу руки. Все подвалы Жовтневого района были очищены от мусора, переданы предпринимателям. Жовтневый район начал расцветать, он получился как город в городе. В нем были свои законы и свои постановления. И все предприниматели со всего города начали бежать в Жовтневый район. Потом опыт этого района распространился на все остальные районы. Это и было наше становление вместе с Эдуардом Иосифовичем.

Потом началась его программа по выборам в мэры Одессы. Я была в его команде и сделала все, чтобы его выбрали. Очень жесткая была конкуренция между Гурвицем и Костусевым. Он был далеко не глупым человеком, имел большую поддержку, у них было примерно 50 на 50. Я предложила Гурвицу программу «100 дней», в которой он расписал, что он сделает, придя на пост мэра, какими будут его первые распоряжения. Мы нигде не скрывали, что впервые в Одессе баллотируется предприниматель-еврей Эдуард Гурвиц. Это звучало, это ошеломило людей. С другой стороны, люди, видя, что евреи почти все уехали из этого города, понимали, что уехали-то одесситы. Уехала масса людей, и одесситы поняли, что они теряют самое главное – одесский менталитет. У Гурвица уже много было последователей.

Я привезла сюда Павла Глобу, моего большого друга. Тогда это была сенсация. Я брала интервью у Кобзона по этому поводу. Я тогда сделала на телевидении свою программу на 7 канале, которым руководил Сущенко, он мне дал время – спасибо ему большое! – я тогда выступала с г-ном Штекелем. У нас была программа «Негоциант» и «Третье сословие». Ее делали вы и Ольхович. Была альтернативная чудесная программа, в которой я раскрывала, что Гурвиц сделал для города то-то и то-то. Люди с удовольствием ее слушали, это была очень рейтинговая программа.

Рассказать вам, откуда мистика? Я с Павлом Глобой подружилась еще в 87 году. Он приезжал в Одессу со своими выступлениями. Он сделал такое предсказание: в 92 году придет к власти Водолей, не одессит, у него будут светлые и темные стороны, он будет править один срок, но его правление будет для Одессы очень позитивным, потому что он развяжет руки предпринимателям. А через несколько лет он себя опять проявит.

Когда Симоненко ушел в Киев, и мы выбирали мэра среди нашего депутатского корпуса, я была запрограммирована на этого человека и посмотрела: Гурвиц у нас Водолей, не одессит, неординарная личность и т.д. Мы точно были на него запрограммированы и выставили в депутатском корпусе его кандидатуру. У нас была группа «92» - это 92 наших последователя, которых мы на себя перетянули. Мы выставили его кандидатуру, и я была на 100% уверена, что он пройдет. И вдруг он не проходит, а проходит г-н Чернега, которого предложил Симоненко.

С Чернегой у меня были натянутые отношения, потому что я точно поддерживала Гурвица. Я звоню Павлу, он тогда был в Минске: «Павел, вы же сказали….» А он: «А ну, пожалуйста, посмотрите его данные». И я смотрю: Чернега – Водолей, приезжий, все сходится, все то же самое, что у Гурвица! В то же время высвечивался еще и Аксентьев. И тут то же самое: Водолей, приезжий! Павел говорит: «То, что высвечиваются как бы вторые лица с этими же знаками – признак, что ваш Гурвиц придет к власти, но немного позже». И действительно, было принято решение, что мэры городов выбираются общим голосованием жителей.

Началась его предвыборная кампания. Он мне очень сильно доверял в своей кампании и был мне глубоко симпатичен. Я дружила с его матерью и понимала, что хоть вокруг и были люди, но он был очень одинок в этом деле, потому что мало кто верил, что он может пройти. И мы с Глобой (потом там было много учредителей) сделали фонд поддержки Гурвица. Я туда взнесла и куклы Барби, и одежду для новорожденных… Потом мы сделали программу «100 дней», потом сделали как бы соревнования команды Костусева и команды Гурвица, сделали общую программу и расхождения в этой программе…

А потом началась очень жесткая борьба, и что там было, все вы знаете.

В ночь, когда подводились итоги, я сидела у Эдуарда Иосифовича в кабинете. Он чуть-чуть проигрывал Костусеву. Гурвиц сидел в райисполкоме, а Костусев – в горисполкоме. Возле нас стояла куча машин – предприниматели и т.д. А тут мы вышли – не осталось ни одной машины. Люди подумали, что выигрывает Костусев, и все машины переехали к горисполкому. Представляете? И мы остались один на один. Гурвиц отправил меня спать, потому что я уже валилась с ног.

В итоге мы выиграли с небольшим перевесом. И когда я пришла утром, то подойти к нему уже не смогла – там были эти же самые машины и десятки других машин с цветами и т.д.