«Тоталитарное государство есть всеобъемлющее государство. Оно отправляется от того, что самодеятельность граждан не нужна и вредна, а свобода граждан опасна и нетерпима. Имеется единый властный центр: он призван все знать, все предвидеть, все планировать, все предписывать. Обычное правосознание исходит от предпосылки: все незапрещенное – позволено; тоталитарный режим внушает совсем иное: все непредписанное – запрещено»

(Иван Ильин «О тоталитарном режиме»)

Вспомним, Конституция 93-го года говорит «Никто не может совершить того, что не предписано законом». Вот это оно и есть, то, о чем говорит не очень большой любитель демократической формы правления Иван Александрович Ильин. Либо все незапрещенное – разрешено, либо все непредписанное – запрещено. Вот откуда кровь на руках якобинцев.

Когда-то один великий поэт, уже теперь трудно сказать, советский или американский, русский или еврейский, одним словом – Иосиф Бродский сказал:

«Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. И от цезаря далеко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. – Говоришь, что все наместники ворюги, но ворюги мне милей, чем кровопийцы».

В этом сочетании ничего странного нет. Ибо неизбежный путь тоталитарного режима всегда от кровавого идеализма к циничному воровству. Они незримо связаны друг с другом. И тогда в 90-е годы во Франции, когда якобинский кровавый идеализм сменился повальным воровством циничного термидора основой и того и другого было именно тоталитарное государство, зиждущееся на этом святом принципе, упомянутом Иван Ильиным: все непредписанное – запрещено.

Истинной мерой тоталитаризма являются размеры предписаний. Ведь на самом деле в Сталинской Конституции не было так явно записано: все непредписанное – запрещено. Это имелось в виду, но прямо не говорилось. Французская революция, в конечном счете, – лишь начало долгих перегонов тоталитаризма. О многом тогда приходилось говорить прямо, от чего были избавлены многие из последователей. Это вроде детской считалки: белое и черное не называть, да и нет не говорить.

Иван Ильин очень точно отмечает эту сущность тоталитаризма:

«Отсюда явствует, что сущность тоталитаризма состоит не столько в особой форме государственного устройства (демократической, республиканской или авторитарной), сколько в объеме управления: этот объем становится всеохватывающим».

Итак, признаки: единый центр и всеохватывающие полномочия. Казалось бы все просто. Нет, отсутствует главный механизм.

«Над прахом Цезаря я речь держу.

Он был мне другом искренним и верным,

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек»

(В. Шекспир «Юлий Цезарь»)

В пьесе Бертольда Брехта «Карьера Артура Уи, которой могло не быть» герой приходит в начале своей политической карьеры к постановщику голоса и жеста. И тот учит его вести себя, как вождя толпы. И для примера разучивает с ним монолог Марка Антония из пьесы «Юлий Цезарь». Это классический пример игры с толпой, ибо, начав словами «Брут – весьма достойный человек», Марк Антоний доводит толпу римлян до желания убить Брута. Причем он сам уже ничего не говорит, он подводит толпу к выводам, но сам выводы не делает:

«Друзья мои, я вовсе не хочу,

Чтоб хлынул вдруг мятеж потоком бурным.

Свершившие убийство благородны;

Увы, мне неизвестны побужденья

Их личные, они мудры и честны

И сами все вам могут объяснить»

И лишь когда толпы римлян отправляются убивать заговорщиков, уже сам с собой Антоний откровенен:

«Я на ноги тебя поставил, смута!

Иди любым путем»

Постановщик речи и жеста прав: монолог Марка Антония идеально подходит для политика демагога. Но во всей этой истории есть еще одна тема, которая для нас гораздо важнее подлой, но изящной игры Антония.

Антоний получает согласие Брута на выступление перед римлянами с условием, что он не будет осуждать заговорщиков. И он действительно в своей речи их прямо не обвиняет. Но только ли желание сдержать слово или страх перед Брутом заставляют его так поступать? Ведь в конце его выступления уже нет никаких сомнений, что толпа поддерживает именно его, а не Брута. И в любом случае, если Брут не дурак, а он уж точно не дурак, то он поймет, что на самом деле сделал Антоний. И в случае, если бы ему удалось отразить удар толпы, то его месть Антонию за выступление перед толпой была бы не меньше оттого, что Антоний не призывал прямо к убийству заговорщиков.

Нет, дело обстоит совершенно иначе, и именно это важно для понимания сути Сталинской Конституции.

Если бы Антоний призвал римлян к смерти заговорщиков, то он обязан был бы возглавить их. А значит, некоторые из толпы задумались бы: ведь, по сути, Антоний не Цезаря оплакивал и его «предательскую» смерть, а просто он борется за власть, которая сейчас в руках заговорщиков. Поэтому Антоний публично требует справедливости от римлян, а не мести. То есть, фактически он предлагает римлянам взять власть в свои руки. Так как казнь мятежников, а фактически погромы толпы выступают в роли публичной казни, есть признак власти. То есть, толпа берет власть (у заговорщиков), казнит их и… Ведь у толпы нет других целей, других лидеров. Казнив заговорщиков, она неизбежно повернется к Марку Антонию. И упав на колени, отдаст ему власть. И так как она будет просить Антония взять власть в свои руки, то и отдаст она неизмеримо больше, чем он сам мог бы взять. Больше чем у заговорщиков, больше чем у Цезаря.

Этот же прием уже не на сцене, а в жизни применил царь Московский и всея Руси Иван Грозный. Результат его удаления в Посад и отречения от царствия, – народ московский приходит и просит его царствие это принять. И он принимает, но теперь это уже другая власть. И роль боярской думы уже не та.

Именно таким образом и приходит тоталитаризм к власти. Вожди требуют отдать власть народу, с тем, чтобы потом народ отдал власть им.

Во-первых, в этом случае их власть будет всегда больше той, которую бы они просто захватили силой.

Во-вторых, у толпы всегда остается ощущение, что власть еще, как бы, осталась у нее. Особенно если вожди тоталитаризма тщательно соблюдают ритуал временности передачи им власти от толпы. То есть, якобы, им власть передали на время, а на самом деле эта власть принадлежит «народу», т.е. толпе.

Таким образом, истоки конституционного тоталитаризма можно свести к трем основным принципам: власть через «народ» передается тоталитарным вождям, которые концентрирует ее в едином центре и власть эта охватывает все мыслимые и немыслимые полномочия.

И все эти три принципа полностью соблюдены в Сталинской Конституции.

Эти три принципа составляют единый равносторонний треугольник тоталитарной власти. Не оторванные друг от друга элементы, а единый символ, каждый из элементов которого, служит основанием для двух других. В этой связи есть и рациональные и чисто мистические мотивы. Не случайно, что все тоталитарные режимы искали внутреннюю силу для себя в мистических учениях. Но речь не об этом.

Самое важное для конституционного процесса является то, что все эти три элемента находятся в единой связке. То есть если существует один, то вероятность появления второго очень велика, а если существуют два, то появление третьего фактора почти неизбежно.

Если мы посмотрим на события в октябре семнадцатого глазами Джона Рида, то перед нами предстанет воистину удивительная картина. Захватившие власть большевики много и убежденно говорили о самоуправлении, об инициативе масс и т.д. Если читать историю тех лет, написанную много лет спустя, то все эти причудливые «мелочи» как будто растают в бесконечных поисках новых врагов, которыми занимались большевики все эти три года «военного коммунизма». Еще, кстати одна игра слов – военный коммунизм. Попытка оправдать хаос тех лет Гражданской войной. На самом деле все было наоборот. Именно война стала следствием проводимой большевиками политики. Но разговор не об этом.

Официально большевики захватили власть, чтобы отдать ее народу в лице Съезда Советов. Они на каждом углу тогда твердили, что они-то вовсе не узурпаторы власти, а лишь устраняют тех, кто эту власть узурпировал от народа (Временное правительство). Почти по Марку Антонию. А затем, дав подержать, якобы, власть в руках, они очень быстро ее забрали назад. Но это была уже другая власть, и они были не заговорщики – а «представители народа».

И вот сначала эти «представители» твердили о самоуправлении и инициативе масс. Но при этом постарались все централизовать. Причем если раньше вожди большевиков говорили о необходимости централизовать лишь Госбанк, то теперь этого им уже показалось мало. Ведь власть над финансами им была нужна полная. И они национализировали банки.

У Джона Рида очень хорошо это показано, что в октябре семнадцатого никто не хотел национализировать банки и промышленность. Народный контроль и народное управление – вот лозунги тех дней. Менее чем через полгода были национализированы все банки и большинство крупной промышленности. Затем средняя. И лишь в мае 1919-го – мелкая промышленность.

Глядя назад, понимаешь, что этого изначально никто не хотел. Большевики потом очень не хотели в этом признаваться. Но даже всезнайка Ленин не думал об этом. Это пришло, как наваждение, как Судьба, как неизбежный ход вещей. Единый замкнутый круг. Централизация вела к расширению полномочий, расширение полномочий – к централизации. А точка отсчета – власть, переданная, якобы, народу, а затем у него отобранная.

Сейчас уже трудно сказать, что послужило истинной причиной запрета книги Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Ведь Пастернак прожил жизнь полуразрешенного поэта, он хорошо знал, что можно, а что нельзя. И, в общем, в романе есть всего несколько сцен и слов, которые резали слух цензорам. Но эти слова оказались страшнее бессмысленного скандала и «потери лица». На пике всемирного увлечения Советским Союзом хрущевская компартия дала пощечину своим друзьям на Западе. И все ради этих двух-трех сцен.

Кое-кто любит твердить, что если бы роман не опубликовали на Западе раньше, чем в СССР, то ничего этого бы не было. Это блеф. Наивный Борис Леонидович разбросал в этой книге пару-другую сцен, которые камня камне не оставили от мифологии коммунистов.

«НЭП – самое фальшивое советское время». Разве можно опубликовать книгу с такой цитатой? Легенда твердила о том, что Ленин сказал: «НЭП – это надолго!». Но весь ужас этой фразы Пастернака не только в том, что она обличает маниакального вождя во лжи. Нет, ошибки вождя еще могли простить литераторам, хотя и скрепя зубами. Но Пастернак написал нечто большее.

Большевики написали свою историю того времени, исходя из очень простой догмы. Они должны были доказать, что если бы они отдали власть, то страна провалилась бы в пропасть. И вся эта централизация, вся эта узурпация власти была сделана лишь во благо народа, так как иначе народ потерял бы ВСЕ. И в этой нелепой сказке для сирых и глупых, НЭП был именно тем примером, когда большевики дали людям почувствовать, как это можно жить без их власти (почти), без централизации, без неограниченного круга полномочий этой центральной власти. То бишь в большевистских сказках НЭП – это было искушение свободой. Этакое чисто инквизиторское искушение дьяволом Христа. Только Христу с крыши Иерусалимского Храма была предложена власть над миром, а в большевистских сказках во времена НЭПа большевики отдали власть над страной кулакам, частникам, нэпманам и всем остальным.

Подавляющее большинство советских людей не понимало, что это ложь. Они не понимали, что не было никакого искушения свободою. Было все так же, только фальши больше. Произошла удивительная игра слов. Пастернак на самом деле ничего такого большого за этой фразой не видел. Да если бы он понимал, как на самом деле отзывается эта фраза, он никогда бы ее не поместил в книгу. Ведь он хотел ее увидеть напечатанной не за границей, а дома. Но эта фраза обрела свою собственную жизнь. Он говорил о фальши тех дней, фальши, которая сохранилась в его сердце. А прозвучало это, как фальшь всего большевистского мифа. Потому что это оказалась самая важная точка. Если здесь фальшь, значит вся история – ложь!

Когда стоишь на одном из холмов Иерусалима и бросаешь взор на неглубокий овраг, именуемый Геенной Огненной (здесь в библейские времена сжигали мусор), то трудно поверить, что именно здесь обещан был Страшный Суд. Пророческие библейские строки рисуют перед воспаленным взором нечто без конца и без края, пропитанное огнем и страданием. Воистину, в начале было Слово.

Так и слово Пастернака оказалось во много раз сильнее просто фальши тех лет. Это был приговор большевистским мифам.

Но откуда эта фальшь? Все от того же триединства тоталитаризма. Большевики как бы отказались от части централизации. По сути, исчез Госплан, забыли на самом деле о ГОЭРЛО. Но один штрих: в 21-м году Политбюро решает дилемму: разрешить или нет конкуренцию среди ГОСУДАРСТВЕННЫХ предприятий? Ответ – НЕТ!

Большевики вроде бы отказались от централизации, но так и не отказались от всех полномочий. И никакой альтернативы не было. Просто то, что до этого говорили прямо, теперь стали скрывать. Это помогло на время, но режим не изменился.

НЕЛЬЗЯ сохраняя это триединство быть демократическим государством. НЕВОЗМОЖНО.

И в этом удивительная сила Сталинской Конституции. Это воистину чудо лжи. Демоны в аду, наверное, плакали от восторга, читая этот документ. Принято считать, что Сталин очень увлекался Макиавелли и, в частности, его работой «Государь». Но Сталинская Конституция на голову выше.

«Побочный! В чем позор?

Не так же ли сложенье соразмерно,

Ум благороден, подлинны черты,

Как у приплода честного? Зачем же

Клеймят позором? – Грязь! Позор! Побочный!»

(В.Шекспир «Король Лир»)

Воистину ярость бастарда Эдмунда сродни яростной язвительности Макиавелли. Но их слабость в том, что они оправдываются в своих деяниях в глазах других. А Сталин и его Конституция требуют оправдания от других. Это пример Лжи достигшей высших рубежей мастерства. Сам Люцифер мог бы преклонить колени перед автором этого труда.

Зло не просто стало Добром. Оно стало Злом в образе Добра. И когда читаешь воспоминания диссидентов, которые пытались Сталинской Конституцией бороться со своими гонителями… Конечно, по смерти вождя, опричники стали совсем глупы и ничтожны. Но это зло, воплощенное в изящные правовые силлогизмы, способно скорее вызвать дух Люцифера, чем творить самое маленькое добро.

Диссиденты пытались защититься Сталинской Конституцией, не понимая, что этим они вкладывают меч в руки своих гонителей. И крах диссидентов был вызван не только силою репрессий, а и тем, что их в ответ ударили ТОЙ Конституцией.

Их били именем народа и во имя народа. И чем больше они восхваляли Конституцию, тем легче их было ею бить. Они дали свои гонителям идеальный повод. Признавая Сталинскую Конституцию, они неизбежно признавали террор против себя.

И потому те православные, те иудеи, те украинские и литовские националисты, которые не признавали ни этой конституции, ни этого мира – они чувствовали свою истинную правоту, свою неуязвимость.

Признавая Конституцию, диссиденты неизбежно оправдывали преследующую их власть. А потому и проиграли этот бой.

Сталинская Конституция непобедима, до тех пор, пока вы играете на ее поле. Нельзя сохранить передачу всех полномочий от народа к избранникам и сохранить демократию. Нельзя сохранить всеобщую централизацию сверху донизу, вне зависимости от того, во имя чего это делается, и сохранить демократию. И, наконец, нельзя дать неограниченные полномочия народным избранникам, и сохранить демократию в стране.

Три Нельзя. Причем каждое из них по отдельности способно на многое, если не на все. Даже одно из них, пробужденное к жизни, способно рано или поздно задушить ростки демократии.

(Продолжение следует)