Эти слова были написаны в Конституции США более двухсот лет тому назад:

«Конгресс имеет право:

устанавливать и взимать налоги, сборы, пошлины и акцизы, для того чтобы выплачивать долги, обеспечивать совместную оборону и всеобщее благоденствие Соединённых Штатов; причём все сборы, пошлины и акцизы должны быть единообразны повсеместно в Соединённых Штатах;

занимать деньги в кредит Соединённых Штатов;

регулировать торговлю с иностранными государствами, между отдельными штатами и с индейскими племенами;

устанавливать повсеместно в Соединённых Штатах единообразные правила натурализации и принимать единообразные законы по вопросу о банкротствах;

чеканить монету, регулировать ценность оной и ценность иностранной монеты, устанавливать единицы весов и мер;

предусматривать меры наказания за подделку ценных бумаг и находящейся в обращении монеты Соединённых Штатов;

создавать почтовые службы и почтовые пути;

содействовать развитию науки и полезных ремёсел, закрепляя на определённый срок за авторами и изобретателями исключительные права на их сочинения и открытия;

учреждать суды, нижестоящие по отношению к Верховному суду;

определять и карать акты пиратства, тяжкие преступления, совершаемые в открытом море, и преступления против права наций;

объявлять войну, выдавать свидетельства на каперство и репрессалии и устанавливать правила относительно захватов трофеев на суше и на воде;

формировать и обеспечивать армии, но ассигнования на эти цели не должны выделяться более чем на двухлетний срок;

создавать и содержать военно-морской флот;

издавать правила по организации сухопутных и морских сил и управлению ими;

предусматривать меры по призыву милиции для обеспечения исполнения законов Союза, подавления мятежей и отражения вторжений;

предусматривать меры по организации, вооружению и обучению милиции и руководству той её частью, которая может быть использована на службе Соединённых Штатов, сохраняя за штатами право назначения должностных лиц и организации подготовки милиции в соответствии с требованиями, предписанными Конгрессом;

осуществлять во всех случаях исключительные законодательные полномочия в отношении округа (не превышающего десяти квадратных миль), каковой, будучи уступлен отдельными штатами и принят Конгрессом, станет местом пребывания правительства Соединённых Штатов; осуществлять подобную власть в отношении всех земель, приобретённых с согласия законодательного собрания штата, в котором эти земли находятся, для возведения фортов, постройки складов, арсеналов, верфей и других потребных сооружений;

издавать все законы, каковые будут необходимы и уместны для приведения в действие вышеперечисленных полномочий и всех других полномочий, предоставленных настоящей Конституцией правительству Соединённых Штатов или какому-либо департаменту или должностному лицу оного».

Оказалось, что подобная форма жесткого ограничения прав «народных избранников» – самая эффективная в человеческой истории. Разумеется, новые веяния весьма ощутимо подредактировали волю отцов-основателей Конституции США. И все-таки самое могущественное на сегодняшний день государство более всех ограничивает право Конгресса вмешиваться в дела людей. Для сравнения посмотрим, как эта же функция изложена в Конституции Пятой республики (Франция):

«Статья 34

Законы принимаются Парламентом.

Закон устанавливает нормы, относящиеся к:

— гражданским правам и основным гарантиям, предоставляемым гражданам для осуществления публичных свобод; обязанностям, касающимся граждан и их имущества, обусловленным задачами национальной обороны;

— гражданству, гражданскому состоянию и правоспособности, семейно-имущественным отношениям, наследованию и дарению;

— определению преступлений и деликтов, а также налагаемых за них наказаний; уголовному судопроизводству, амнистии; созданию новых судебных инстанций и статусу магистратов;

— источникам, ставкам и условиям взимания всякого рода налогов; порядку денежной эмиссии.

Закон устанавливает также нормы, касающиеся:

— порядка выборов в палаты Парламента и органы местного самоуправления;

— установления категорий публичных учреждений;

— основных гарантий, предоставляемых гражданским государственным служащим и военнослужащим;

— национализации предприятий и передачи собственности предприятий публичного сектора в частный.

Закон определяет основные принципы:

— общей организации национальной обороны;

— свободного управления местных коллективов, их компетенции и доходов;

— образования;

— трудового права, профсоюзного права и социального обеспечения.

Финансовые законы определяют доходы и расходы государства с соблюдением условий и оговорок, предусматриваемых органическим законом.

Программные законы определяют цели экономической и социальной деятельности государства. Положения настоящей статьи могут быть уточнены и дополнены органическим законом».

Может возникнуть вопрос: «Почему для примера европейского права используется именно Конституция Франции?» Ответ очень прост. Дело в том, что когда еще в СССР Михаил Горбачев создавал дополнение к Брежневской Конституции, то при этом как модель была использована именно Пятая Республика, возникшая благодаря Шарлю де Голлю. Почему это произошло, и каким образом повлияло на конституционный процесс сначала в СССР, потом в Российской Федерации, а затем в Украине – об этом позднее. Сейчас обратим внимание лишь на то, что даже Конституция Пятой Республики, которая предоставляет, согласно европейской и особенно французской традиции, крайне большие и весомые полномочия парламенту, все равно идет по пути четкого описания ВСЕХ полномочий центральной власти.

Для западной цивилизации вообще, как для Европы, так и тем более для США, важнейшим является принцип: для людей – все что не запрещано – разрешено, для правительства – все, что не разрешено – запрещено. Это не просто начало начал. Это тот первый звук, который издает человек, это первое слово любой книги или первый аккорд любой музыки. Убрать это – и не будет ни слов, ни книг, ни музыки, ни жизни.

Здесь четкая и понятная дихотомия: если государству (правительству, парламенту) разрешено все, то людям практически все запрещано. Какие бы громкие слова не писались в Конституциях, какие бы заверения не давали политические деятели! Если нет ограничения полномочий центральной власти – все это не стоит даже клочка той бумаги, на которой написано, не стоит даже тех звуков, которыми это сказано.

И наоборот. Чем жестче, объемнее и четче ограничения полномочий центральной власти – тем прочнее и масштабнее права людей.

Но почему же тогда люди так часто отказываются от своих прав? Если все так просто, и надо всего лишь ограничить центральную власть? Нет, конечно, дело не только в этом.

«Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают

нас событья,

Ведут междоусобные бои».

(В. Шекспир «Ромео и Джульетта»

И, как всем хорошо известно, сами горожане не больно-то жаловали обоих:

«Сюда с дубьем и кольями! Лупи!

Долой Монтекки вместе с Капулетти!»

А что, собственно, означают слова: «Две равно уважаемых семьи…» Это ведь не просто уважение. И не просто дети, внуки, племянники… Это гораздо больше. Два аристократических дома, некогда правившие Вероной.

А там, где дело касается власти, смотри в оба, все происходит не так, как кажется. Вильям Шекспир всегда чувствует этот кровавый привкус власти. Когда читаешь ту же новеллу Маттео Банделло, послужившую основой для пьесы Шекспира, то здесь и южная ночь, и страстная любовь, и все, что угодно. Только интрига, как в мексиканском сериале. Точнее, конечно, сериалы пишутся по примеру новелл Банделло. Но Шекспир – это нечто совсем иное.

У Банделло знатные роды ненавидят друг друга, и никаких объяснений этому не требуется. У Шекспира Монтекки и Капулетти на самом деле хотят мира и покоя. Когда Ромео, переодевшись, пробирается в дом своих врагов на бал, то, даже узнав его, Капулетти и не думают его изгонять. И лишь дальний родственик Капулетти, Тибальд, который всего лишь родственник жены главы рода, (седьмая вода на киселе!) желает крови. Кстати, Тибальд – изобретение Шекспира. Но и у Тибальда не хватит задора, чтобы разжечь ссору. Этим занимаются другие.

У Маттео Банделло герцог Вероны – просто герцог. Он где-то там, далеко, и деяния его нам не видны. У Шекспира – герцог Вероны – пламенный трибун, требующий остановить вражду Монтекки и Капулетти. Но вот что удивительно! В пьесе Шекспира у герцога два родственника: Меркуцио и Парис. И именно они являются зачинщиками обеих драк. Именно так. Не Тибальд принимает решение сразиться с Меркуцио, а именно тот делает все, чтобы мечи вырвались из ножен. И, соответственно, Парис кидается на Ромео, а не Ромео на Париса. Казалось бы, в этой преувеличенной воинственности нет никакой логики. Но это не так. Сколь часто отпрыски сильных мира сего плюют и на приличия, и на обычаи во имя собственной услады, порою крайне жестокой. Именно благодаря им вражда Монтекки и Капулетти вспыхивает с новой силой. И, разумеется, у Маттео Банделло этих героев нет. И это не случайно.

Сила герцога, сила центральной власти – в слабости власти людей. Все очень просто: если в шекспировской Вероне Монтекки и Капулетти перестанут враждовать и будут править вместе, то герцог Вероне, скорее всего, не нужен. И именно поэтому Монтекки и Капулетти хотят мира, а вот герцог, публично требующий от них примирения, делает все, чтобы разжечь пожар. Всю пьесу он гордо пронесет на себе маску благочестия и покоя и лишь в последних своих словах, сказанных памяти павших его родственников Париса и Меркуцио, он признается в содеянном:

«А я за то, что на раздоры ваши

Смотрел сквозь пальцы, потерял двух близких».

Правда, люди из толпы могут удивиться словам герцога. Как это смотрел сквозь пальцы? Да ведь от гневных слов герцога трепетала вся Верона. Он не просто призывал к миру, он убеждал, он устрашал, он изгонял… А тут говорит: смотрел сквозь пальцы. Странная нелепость.

На самом деле, никакой нелепицы в этом нет. Ни в том, что герцог в порыве горя признается в этом, ни в том, что толпа никак не реагирует на слова герцога.

Впрочем, это всего лишь пиеса, угра ума.

(Продолжение

в следующем номере)